| |||||||
|
Легенды переводческого фронта
Переводческая компания (бюро переводов) «Экспримо» представляет свой проект «Легенды переводческого фронта». Это сборник интересных историй, интервью и биографий легендарных переводчиков. Среди них Зоя Васильевна Зарубина, Александр Михайлович Ревич, Виктор Михайлович Суходрев, Виктор Петрович Голышев и многие другие. Этих людей не даром считают мастерами, титанами своего дела, ведь именно они заложили фундамент современной школы перевода, задали высокие стандарты, которые в наши дни стали основами перевода. Эти уникальные материалы будут в скором времени составлены в печатный сборник. Пока же мы можем предоставить вам наш проект на сайте переводческой компании (бюро переводов) «Экспримо».
Виктор Михайлович, мы знаем про Ваше увлечение трубками. Расскажите, пожалуйста, про «бриллианты» Вашей коллекции, какими экспонатами гордитесь больше всего и почему? Во-первых, все трубки, что вы у меня видите, в рабочем состоянии. Чисто декоративных здесь нет. Но бриллиантики, конечно, есть. Например, трубка, которая была подарена мне премьер-министром Англии Гарольдом Вильсоном. Дело в том, что я подарил ему трубку, изготовленную для меня выдающимся петербуржским мастером Фёдоровым. Тогда Вильсон вытащил трубку знаменитой, лучшей, наверное, фабрики по изготовлению трубок Dunhill и подарил её мне. Она, конечно, стала одной из жемчужин моей коллекции, также как и три другие трубки Фёдорова, которые подарила мне семья. Есть ли у Вас другие хобби? Люблю читать историческую литературу, мемуары. Особенно людей моего или близкого к моему поколения, главным образом, конечно, государственных деятелей. Книги, где описаны события, хорошо мне знакомые, или в которых я лично принимал участие. Очень интересно читать, например, американцев, которые участвовали в тех переговорах, в которых участвовал я сам. Жанр мемуаров в литературе это вообще очень интересно – ведь человек никогда не бывает совершенно объективен. Случается, что какие-то эпизоды, которые мне памятны, претерпевают в чьём-то изложении определённые изменения. Я соизмеряю их со своим личным опытом, вспоминаю какие-то детали, сравниваю, думая о том, как это было на самом деле – может быть, не всегда и не во всём так, как это описывают другие. Впрочем, думаю, что те люди, которые принимали участие в тех событиях, в которых участвовал и я, могли бы то же самое сказать и про мою книгу. Это неизбежно, такова человеческая природа!Ещё не решили насчёт продолжения мемуаров? Будет ли переиздаваться книга «Язык мой, друг мой»? Да, скоро выйдет второе издание книги. В целом, оно повторяет издание 1999 года, но заново отредактировано очень хорошим редактором, есть и кое-какие добавления. Можно сказать, издание обновлённое и переработанное. Там я изложил всё, что накопилось за последние годы. Скажите, а из художественной литературы, какие Ваши любимые произведения, авторы? С шести до двенадцати лет (с 1939 по 1945 гг.) я жил в Англии. Там я обрёл, не изучил, а именно обрёл английский язык. Формально я его не учил никогда. В институте я изучал специальные предметы, связанные с мастерством перевода, без которых, впрочем, и так свободно говорил, читал и писал. Грамматику я и сейчас формально не знаю. Так получилось, что с раннего возраста я читал больше английской литературы, чем родной. Начинал с детских сказок. А когда мы вернулись в Советский Союз в 1945 году, я продолжал, уже став старше, читать по-английски. Можно сказать, что я прочитал всю английскую классику. Я читал запоем: читал всего Диккенса, Конан Дойля, Агату Кристи. Я прочитал и массу популярных детективов. Может, с точки зрения литературы их можно назвать и второразрядными, но в моём случае они ценны были тем, что давали огромный опыт и знание современного разговорного языка. В стилевом отношении это большое богатство – для практического изучения разговорной речи. Но, естественно, я и Шекспира читал: и «Гамлета», и «Ромео и Джульетту». Сравнивали переводы с оригиналом? Можно сказать, что русские переводы я целиком и не читал: какие-то места смотрел, пытался сравнивать. Конечно же, оригинал всегда лучше любого перевода. Хотя есть очень много талантливых переводчиков, особенно, кстати, в нашей стране с её традиционной любовью к литературе. У нас в России одна из лучших, если не лучшая, школа литературных переводчиков. Потому что нужно было доносить всё это богатство (в моём случае я говорю об английской и американской литературе) до интересующегося русского читателя. Отсюда и возникла наша школа переводчиков – очень талантливых. Хотя сейчас, конечно, намного больше людей благодаря изменившейся обстановке имеют доступ и могут читать в оригинале. Вашим первым языком стал английский. Скажите, почему же Вы решили поступать на факультет французского языка? Дело в том, что когда я приехал в 1945 году в Москву и пришёл в пятый класс в московскую школу, там иностранный язык был английский. Помню, у нас была молодая, недавно окончившая институт учительница, и когда она со мной познакомилась, то сразу поставила вопрос о том, что мне на этих уроках делать нечего. Мне было очень хорошо – на всех экзаменах мне ставили пятёрку автоматически. Такая жизнь у меня была все пять лет до окончания школы. Когда я пошёл в институт, где иностранный язык начинается, естественно, с азов, я опять подумал, что мне делать будет нечего, и поэтому я решил пойти во французское отделение. Три полных курса я учил французский язык, а потом попросил, чтобы меня перевели на английский. К тому времени пошли уже те предметы, которые мне нужны были для знания языка по высшему разряду. При нашей бюрократической системе тогда было обязательное распределение, и я подумал, что если закончу с дипломом, где будет сказано, что у меня первый язык французский, то меня и распределят с французским языком, который я никогда так не выучу в институте, как фактически родной английский. Поэтому я формально перешёл на отделение английского языка. Работа переводчика – это большая ответственность. От сказанного им зависит едва ли не судьба всего мира. Скажите, бывало ли Вам по-человечески страшно на встречах лидеров? Как Вы с этим боролись? Я не могу сказать, что бывало страшно, может быть, это не то слово, но я нервничал. Я и в школе, и в институте всегда страшно нервничал перед экзаменом, но, как только я входил в кабинет и брал билет, страх исчезал. Я сосредотачивался на том, что надо было делать – на ответе. То же самое я могу сказать про беседы и переговоры, в которых мне доводилось участвовать в качестве переводчика. Перед началом, зная об ответственности, зная о том, что предстоит, ведь вырабатывались без преувеличения важнейшие для мира соглашения по таким вопросам, как стратегическое вооружение, ядерные программы, я нервничал, но только до того момента, как входил в зал переговоров. Там всё было направлено на одно: возможность всё понять на языке оригинала, успеть быстро сделать соответствующие записи в блокноте и правильно перевести. Страху просто не было места, всё занимала сама работа: восприятие и воспроизведение. Есть ли рецепт для молодых переводчиков – как избежать чувства страха во время важных переговоров? Спокойствие, выдержка, и чтобы никаких посторонних мыслей кроме зацикленности на проделываемой работе не было. Самое главное – спокойствие, небоязнь трудностей, умение выйти из самых сложных ситуаций. Плюс ещё есть такая вещь – иногда возникает необходимость работать перед большой аудиторией или, допустим, перед телевизионной камерой. Возникает страх сцены, и это надо в себе преодолевать. Ведь телевизионная камера пугает, вот уж где действительно «слово не воробей». И здесь очень важно совершенно забыть о существовании камеры, и делать свою работу. Надо с самого начала понимать, что если страха сцены не преодолеешь, то о профессии устного переводчика лучше забыть. Скажите, в какие трудные ситуации Вы попадали? И главное – как из них выходить переводчику? Что делать, если высокопоставленное лицо, речь которого надо переводить, допускает ошибку или не очень красиво высказывается? Задача устного переводчика – довести до собеседника, не знающего язык оригинала, суть и смысл того, что было сказано собеседником говорящем на твоём родном языке. Довести предельно чётко и точно. Поэтому если во время переговоров твой начальник, например, не закончил фразу или допустил какое-то грамматическое несогласование в русском языке, то в английском всё будет правильно. Оговорки случаются со всеми. Такое было даже у человека, который в те времена среди советских руководителей отличался грамотной русской речью – председателя Совета Министров Алексея Николаевича Косыгина. Он был ленинградцем и одним из немногих тогдашних руководителей, которые имели высшее образование. Я не зря говорю, что он ленинградец, ведь Ленинград, Санкт-Петербург – это всё-таки колыбель правильного русского языка. С Косыгиным произошла такая история. Находясь в Швеции с официальным визитом вскоре после событий 1968 года в Чехословакии, он давал пресс-конференцию. Я её переводил, так как конференция шла на английском языке. Косыгина спросили, каковы его впечатления от уровня жизни в Швеции. Я перевёл вопрос, Алексей Николаевич начал рассказывать о своих впечатлениях и заключил: «Поэтому в Чехословакии действительно высокий уровень жизни». Видимо, всё его внимание было сосредоточено на тяжёлой ситуации в Чехословакии, и он просто оговорился. Разумеется, я, не моргнув глазом, сказал «Швеция» вместо «Чехословакия». Косыгин продолжил говорить и снова допустил ту же оговорку. Я снова перевёл «Швеция». Вдруг кто-то из зала, кто, очевидно, знал русский язык, выкрикнул: «Он ведь сказал Чехословакия!» Косыгин понял свою ошибку, но немало не смутился и, усмехнувшись, ответил: «Да, извините, я оговорился, но если уж на то пошло, то в Чехословакии уровень жизни тоже довольно высок!» Так он с успехом разрешил довольно неприятный инцидент. А вообще, такие оговорки сразу исправляются переводчиком, не нарушая нормального течения переговоров. То есть, можно сказать, что переводчик имеет право исправить форму, но не в коем случае не содержание? Совершенно верно. При переводе надо обязательно употреблять правильные грамматические формы, согласование и т.д. Но это не значит, что ты что-то сглаживаешь. Если, например, идёт спор, политический спор, основанный на каких-то принципиальных разногласиях, то ты никак не затушёвываешь суть разногласий. Просто ты говоришь в такой форме, чтобы это было правильно понято другой стороной. В одном из своих интервью Вы упоминали, что работать Вам больше всего нравилось с Косыгиным, Микояном. А как складывались отношения с другими лидерами? Отношения складывались хорошо со всеми. Мне импонировала личность Косыгина, он был мне ближе по своему культурному уровню. Хотя все помнят его как человека с весьма суровым, даже мрачным лицом, за ним скрывалась очень тёплая, человечная натура, спокойная и рассудительная. Поэтому мне было с ним приятно, он ценил работу переводчиков. Но не только он. Микоян мне всегда нравился своим острым умом, быстрой реакцией. Хотя с ним было нелегко – у него был очень сильный армянский акцент. Молодые переводчики, которые попадали к нему в первый раз, терялись и иногда его просто не понимали. Первый раз и мне было довольно страшно, но я привык. С другими… Много лет я проработал с Хрущёвым, который, конечно, был и необразованным человеком, и человеком, который не любил читать заранее приготовленные тексты. Это был импровизатор, который рубил правду-матку, обожал вступать в дискуссии и споры. В этом смысле он любил встречи с журналистами: чем острее задавали вопрос, тем больше ему нравилось, ведь тем острее он мог ответить! Пересыпал свою речь пословицами, шутками. Это было, конечно, очень тяжело, но это был вызов: если после окончания переговоров ты чувствовал, что удалось выпутаться из сложнейших ситуаций, то ощущал огромное моральное удовлетворение. А относился он к переводчикам, хоть отличался резкостью и нетерпимостью, хорошо, по-доброму. Он по-мужицки, по-крестьянски понимал: что бы он ни говорил по-русски, не его понимают, а перевод. Поэтому он понимал, каково истинное значение переводчика, и ценил эту работу. Я лично в свой адрес от Хрущёва ни одного резкого слова или выговора не слышал. Вы участвовали в общении советских лидеров с такими людьми, как Джон Кеннеди, Джимми Картер, Маргарет Тэтчер, Индира Ганди, Фрэнк Синатра, Мохаммед Али. Скажите, кто из этих собеседников произвёл на Вас большее впечатление? Что я вынес из всего этого общения, это то, что любой великий человек, вождь, лидер, прежде всего всё-таки человек, личность. И все разные, все имеют свои особенности поведения, речи. Единого стандарта нет. Неизгладимое впечатление производил, конечно, Джон Кеннеди. Если попытаться объяснить слово «харизма», то это был Кеннеди! В 1961 году он встречался с Хрущёвым в Вене, и это было много часов, проведённых вчетвером: два лидера и их переводчики. Можно сказать, что договорённости или согласия практически не было, но, тем не менее, Кеннеди буквально излучал магнетизм и обаяние. А Маргарет Тэтчер, железная леди? Мне доводилось с ней работать, но не так много. То был период прохладных отношений между Советским Союзом и Англией, частых встреч с ней не было. Она действительно железная леди! Это удивительно, как мы, думая её уколоть (ведь это наши пропагандисты придумали выражение «железная леди»), сделали ей огромный комплемент. Это стало её главной характеристикой и достоинством, козырем, если хотите. Она очень знающая, волевая женщина, обладающая всем тем парламентским мастерством, которое характеризует английских политических деятелей. Она мастерски овладела искусством переговоров, она была блистательным полемистом, всегда владела материалом, фактами. Но мне всегда казалось, что она немножко холодновата. В этом плане полная ей противоположность Индира Ганди. Она также профессионально вела переговоры, но при этом высказывалась так мягко и обаятельно, что буквально вынуждала собеседника соглашаться с ней. Трудно было решиться с ней даже поспорить, настолько она была женственна и обаятельна! При всём этом она была влиятельным политическим деятелем и ставила сотни мужчин на место. Эмоции у переводчика не должны проявляться вообще. А что же делать в случаях, когда речь идёт о родной стране? Например, во время Карибского кризиса, или когда шёл разговор о присоединении Прибалтики, случалось ли такое, что эмоции брали верх? У переводчика эмоции в принципе не могут брать верх. Но устная речь состоит не только из набора слов, предложений, это ещё и эмоциональность тона у оратора. Это взлёты и падения тональности, проявление мелодики и музыки языка. То есть при изложении своей позиции у собеседника может появиться «металл» в голосе, определённая резкость. Ясно, что переводчик не может при этом сидеть и мягко улыбаться, излучая дружелюбие – должна появиться какая-то строгость и в голосе переводчика. Переводчик должен отразить не только словами, но и их тональностью чувства и настрой одного из собеседников. Другая тональность должна быть у переводчика и тогда, когда собеседники в свободные минуты вдруг начинают вспоминать внуков, говорить о своих хобби или о рыбалке. А такое часто бывает в перерывах между официальными переговорами. Учитывая, что иностранный гость понимает именно переводчика, то переводчик должен донести и эмоциональный окрас речи, должен уметь передать любовь к внукам не только словами. Это тоже необходимое качество. Одним словом, переводчик – это зло, потому что было бы гораздо лучше, если люди разных национальностей могли бы общаться друг с другом непосредственно на каком-то универсальном языке! Так как этого нет и никогда не будет, то переводчик – необходимое зло. Но он должен вести себя так, чтобы уменьшить это зло, и чтобы собеседникам казалось, что они говорят друг с другом напрямую. Вот что такое переводчик. Екатерина Шаралапова и Анастасия Полякова – специально для переводческой компании (бюро переводов) «Экспримо» в рамках проекта «Легенды переводческого фронта» (www.ex-primo.com). 16.11.2007 | |||||||
|
© exprimo 2006-2008